спросила Юлия, но таким равнодушным тоном, который изобличил в ней полное недоверие к словам Ургулании.
– Да, это так; мать твоя, по желанию Августа, покинет негостеприимную Пандатарию…
– Она переменит небо, но чувства Августа к ней останутся те же самые.
– Нет, и чувства Августа к ней изменились, если он смягчает ее ссылку и переводит ее в Реджию; в этом городе она будет пользоваться большей свободой, нежели на острове Пандатарии, и тебе будет позволено видеться с ней. Все это заставляет думать, что Август скоро ее совсем простит.
Это известие не обрадовало Юлию так, как предполагала Ургулания: внучка Августа хорошо знала, что ни ей, ни ее матери нельзя надеяться на будущее, пока при Августе находится Ливия.
Хотя и замечая недоверие Юлии, Ургулания решилась, однако, затронуть тот предмет, который составлял главную цель ее визита.
– Надобно также надеяться, – сказала она, – что и брат твой будет возвращен тебе.
– Если будет длиться та справедливость, которая сослала его в Сорренто, то напрасна всякая надежда. В чем заключались, например, его преступления? Не можешь ли ты указать мне на них, Ургулания?
– Его грубый характер, его жестокое сердце… По крайней мере, так говорили в то время.
– Об этом протрубили по всем весям и городам, но ни веси, ни города этому не поверили. Грубость и жестокость, не доказанные фактами, не составляют еще преступления, но, тем не менее, они послужили поводом к осуждению. Во всяком случае, следовало бы принять во внимание его крайнюю молодость. А другие братья мои, Луций и Кай, какое преступление совершено ими? Все семейство Випсания Агриппы, которому Август обязан империей, теперь рассеяно. Здесь остается от него лишь одна ломкая тростинка, и кто знает, не наступит ли скоро и ее очередь?
– Ты несправедлива, о Юлия; тебе известно, что Луций и Кай умерли вдали от столицы славной смертью, уже провозглашенные Августом цезарями, усыновленные им и окруженные почестями…
– Да; и жертвы, влекомые к алтарю для заклания, также убираются цветами.
– Ну, хорошо; время покажет нам истину. Но о своем младшем брате не имеешь ли ты известий, о Юлия? – сказала Ургулания.
– Никаких, – отвечала Юлия сухо.
– Никаких? – переспросила Ургулания, устремив на нее пытливые взоры.
– А разве есть какие-нибудь? Скажи мне их, Ургулания.
– Сегодня утром я слышала, что Агриппа Постум находится в Риме; и если этот слух справедлив, то ты, наверно, с ним виделась.
Юлия расхохоталась гомерическим смехом, но ничего не отвечала.
– Ну, что ты скажешь на это? – настаивала гостья.
– А то, что если слух этот справедлив, то, разумеется, я должна была видеться с Агриппой.
– Ты не желаешь сказать прямо, о Юлия; ведь это не ответ.
– Иди, Ургулания, и скажи мачехе моей матери, что она может спать спокойно.
Говоря таким образом, Юля поднялась со своего места, как бы желая прекратить неприятный для нее разговор и распроститься с фавориткой императрицы.
Ургулания, сжимая свои зубы от досады и злости, также встала со своего места и простилась с Юлией