к Инграму, был даже благосклоннее к нему, чем к другим, и старался выказывать витязю свое высокое уважение. Никогда, однако, он не переступал порог своего верного слуги, хотя Вальбурга со слезами молила его о том. Но ее мальчиков он ласкал и приезжал в страну часто, никогда не забывая дарить им подарки.
Тридцать лет прошло с тех пор, как впервые приехал Винфрид в землю турингов, Инграм имел уже трех сыновей и дочерей. Старший сын, похожий на отца, был уже испытанным воином и жил в отдельном дворе. Второй укрощал самых диких коней и с нетерпением ждал первого своего похода. Младший же, по желанию родителей, предназначался для служения церкви. Он уже распевал гимны на латинском языке, которым его учили благочестивые монахи.
Вольфрам, домоправитель, честно управлявший имением, сказал Гертруде, своей жене, неохотно осеняясь крестным знамением:
– В новых христианских именах таятся великие чары. Наш Бог требует к себе на служение младшего сына господского и ни к чему не приведет тут сопротивление. Напрасно зашивал я в куртку мальчика волчью шерсть, напрасно клал в его подушку три вороньих пера, напрасно учил его стрелять из лука и метать палицы: невоинское имя Готфрид одолевает его превосходной силой. Надеюсь, он будет по крайней мере епископом, повелевающим теми, у которых пострижены волосы.
Много уже лет архиепископ не приезжал в Турингию и его верные прослышали, что из Майнца он никуда не выезжает, так как по временам чувствует недуги старости. Тогда Вальбурга упросила мужа, при первой поездке своей ко двору короля, взять ее и сыновей в Майнц, чтобы они еще раз приняли благословение святого мужа, и что бы сам архиепископ благословил молодого Готфрида на служение церкви.
В это время язычники вторглись на северной границе во владения христиан, разрушили тридцать храмов, поубивали мужчин, а женщин и детей угнали в плен. Маститый архиепископ сам поспешил к границам, взяв из сокровищницы все, что в ней находилось для выкупа пленных. Полгода он отсутствовал, совершая благое дело.
Теперь же он возвращался. Его провожатые радовались во дворе возвращению на родину, а епископ Луллус, любимый ученик Винфрид а, войдя в покой архиепископа, тихонько откинул в сторону занавеси и поклонился Винфриду. Долго стоял Луллус, храня почтительное молчание. Он видел, что старец вполголоса говорит сам с собой и наконец разобрал слова:
– Пора уже мне отправиться в чертоги моего Господа. Очень желаю я кровавой язвы на груди, которая отверзла бы передо мной врата небесные.
Изумленный этим откровением, епископ сказал:
– Что возмущает душу твою, достойный владыка, если говоришь ты подобно воину, утомленному битвой?
– Я утомлен миром, – ответил Винфрид. – Подобно пловцу ношусь я среди волн, ладья моя бьется о скалы. Сильно жажду я пристани, где мог бы преклонить свою голову.
– Ты называешь безотрадной жизнь, ты, которому Господь даровал победу и почет, как никому из людей? Измерь мысленным оком страны, которыми ты повелеваешь. На границах обузданы лютые враги.