шумных и веселых собу­тыльников, и они обменивались только короткими отрыви­стыми репликами.
Бывают в жизни обстоятельства, заставляющие умолкнуть и самых болтливых.
Утро вечера мудренее! Ночь образумила их, хотя они не могли и мечтать, чтобы провести ее в собственной постели. Во мраке они яснее чувствовали, сколь неизбежен заход солнца.
Солнцем для них были милость, фортуна, удовольствия и любовь; мраком – изгнание, бегство, туманное будущее.
Лишь один из них – тот, что скакал возле дверцы каре­ты, – сохранял силу духа в этот критический момент. Это был их вождь и повелитель, источник всех прежних благ, ору­дие нынешних и грядущих бедствий.
Его звали Филипп Мантуанский, принц Гонзага.
Черный тонкий силуэт Пейроля, его интенданта и фактоту­ма, маячил впереди.
Карету окружали Монтобер, Лавалад, Носе, Таранн, ба­рон фон Бац и Ориоль; причем последний все время норовил опередить своих, ибо опасность угрожала сзади.
Здесь собралась вся шайка верных подручных-висельников принца Гонзага, за исключением пяти человек: Альбре, Жирона, Ла Фара, Шуази и Навая. Двое первых приняли смерть от шпаги Лагардера в особняке Гонзага мгновение спустя после подписания договора с горбуном. Поэтому их отсутствие нико­го удивить не могло.
Но что же сталось с тремя другими, для которых были приготовлены лошади у ограды кладбища Сен-Маглуар? Неу­жели и им пришлось вместо испанской дороги ступить на путь, ведущий к вечности?
Этими вопросами больше всего терзался Ориоль.
– Жирон и Альбре вчера, – бормотал он, – а сегодня Ла Фар, Шуази и Навай…
Маленький толстый откупщик ошибался лишь в одном: Наваю удалось ускользнуть от безжалостной Парки, ибо он от­бросил шпагу, которой нанес рану маркизу де Шаверни. Раскаяние спасло его от карающей руки шевалье.
Монтобер отозвался на сетования толстяка насмешкой обре­ченного на смерть:
– А через час, возможно, Ориоль и Монтобер… Лагардер с одного удара убивает двоих, стало быть, это всего три взмаха шпагой… Последнее па он исполнит с Гонзага! Ты дро­жишь, Ориоль?
– Ты не можешь этого видеть в такой темноте… Однако, должен признаться, постель красотки Нивель будет помягче, чем седло…
– Попробуй вздремнуть, может, тебе приснится, что она уложила тебя спать на ковре… У этих девочек из Оперы бога­тое воображение.
– Бедняжка Нивель! – вздохнул банкир.
– Нивель пьет шампанское или забавляется с любовни­ком, – сказал Монтобер со смехом, – а ты удираешь во весь опор… Она наверняка уже нашла тебе замену… Впрочем, я не исключаю, что она подождет… до завтра!
Никто даже не улыбнулся в ответ на остроту. Беглецам было не до шуток.
Ветер уносил с собой слова, раздувал плащи, путался в их складках. Красная, словно обагренная кровью луна то скрыва­лась за черными тучами, то выходила из-за них, забираясь все выше и выше. Когда она исчезала, и всадники, и карета, и де­ревья, и дорога тонули во тьме. В такие моменты никто не раскрывал рта.
Морщина перерезала лоб принца Гонзага.
Незадолго до семейного суда, или, как он называл это со­брание,