что шпо­ры служат не только для украшения.
Возможно, он вспомнил, что рыцарям прежних времен вру­чали их в награду за подвиг, и решил доказать, что тоже до­стоин знака отличия?
– Чем пришпоривать-то? – жалобно ответствовал Пас­пуаль. – У меня и шпор нет.
– Надо было завести, черт побери! Сколько раз я тебе говорил, что дворянину без них никуда… Сапоги надо носить, а не башмаки дурацкие… Брал бы пример с Кокардаса! Дьявол меня разрази! Я, можно сказать, родился со шпорами, как сей­час помню.
Паспуаль улыбнулся и, уцепившись покрепче за гриву, уда­рил в бока лошади каблуками. Вихрем летели они в слабых лу­чах восходящего солнца: великолепный высокий Кокардас, чьи усы топорщились, а рот был открыт, потому что ему хотелось пить, и скрюченный Паспуаль, напоминающий мартышку, си­дящую задом наперед на осле.
Через полчаса они догнали Лагардера.
Тот стоял возле лежащей лошади, на которую уже не дей­ствовали уколы шпаги. Она хрипела, и слюна пополам с пеной текла у нее изо рта.
Недалеко от дороги протекал ручей. Лагардер бросился туда и, принеся воду в ладонях, стал смачивать ноздри и губы несчастного животного. Он не любил мучить живые существа, и ему было тяжело при мысли, что лошадь уже не встанет. В самом деле, та задергалась в конвульсиях, вытянула шею и… все было кончено! Беглецов нагнать не удалось… Лагардер, взмахнув шпагой, вскричал:
– Сегодня ночью ты ускользнул от меня, Гонзага! Но у нас впереди день, чтобы свести счеты друг с другом… и до границы еще далеко!

II. НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА

Лагардер в последний раз взглянул на свою павшую ло­шадь.
Утренний туман постепенно рассеивался, становилось все светлее.
Шевалье не мог сказать, сколько лье осталось позади, но теперь он мог бы идти по следу кареты и всадников: при жела­нии он сумел бы даже пересчитать гвозди в подковах лошадей.
Следы были такие отчетливые, такие свежие, что он не со­мневался: принца Гонзага можно догнать еще до того, как сол­нце встанет в зените.
Но для этого надо иметь лошадей.
– Дьявол меня разрази! – шепнул Кокардас Паспуалю. – Разве можем мы гарцевать на наших лошадях, если малышу придется идти пешком? Что ты на это скажешь, голубь мой?
«Голубь», поморщившись, приложил руку к той части тела, которая явно понесла большой ущерб от соприкосновения с же­стким седлом, тем более что скакать пришлось так долго и так стремительно; ибо если на первых страницах нашего повество­вания оба достойных мастера пересекли долину Лурон верхом, то это вовсе не значит, что они стали опытными наездниками.
– Что я скажу? – вздохнул нормандец. – Я хоть сей­час готов отдать ему свою… И не говори мне больше о лоша­дях! Мало мы терпим от женщин, так тут еще и эти! Видеть их не могу!
Кокардас, смерив его презрительным взглядом, подкрутил усы и приосанился. Паспуаль, съежившись под этим саркасти­ческим взором, отвернулся.
– Тогда освобождай свою клячу, – высокомерно молвил гасконец. – Не позорь нас. По городским улицам тебе лучше топать на своих двоих, мой славный, а до города