рукой подать!
Внезапно туман начал быстро оседать и таять. Вскоре он исчез совсем.
Повсюду, насколько хватал глаз, лежали ровные поля.
Вдалеке виднелись крепостные стены, а над ними возвы­шался величественный собор с двумя колокольнями, чьи острые шпили словно пронзали небо: это был Шартр.
Возможно, следует пояснить, отчего Гонзага и его сообщ­ники сделали такой крюк, хотя самый короткий и прямой путь к испанской границе вел через Орлеан.
В прошлые века путешественники, которым некуда было торопиться, обычно выбирали орлеанскую дорогу и не забывали приготовить заранее сменных лошадей. Таким образом они до­бирались до означенного города, дважды, трижды и даже че­тырежды останавливаясь на почтовых станциях. Из Орлеана их путь лежал на Тур.
Напротив, те, кто спешил или желал замести следы, мчался по дороге, где наверняка можно было найти лошадей в городах, довольно далеко отстоящих друг от друга. Это было рискован­но, ибо всегда существовала опасность лишиться коня на полдо­роге, зато при удаче быстрота передвижения оказывалась значительно выше.
Поскольку из Парижа до Орлеана нельзя было добраться, не меняя лошадей, многие направлялись в Шартр и в конечном счете обгоняли тех, кто путешествовал с удобствами.
Поэтому Лагардеру, опасавшемуся, что Гонзага направит его по ложному следу, пришлось задержаться в столице. Нуж­но было прежде всего выяснить, через какие ворота проехали беглецы.
…С наступлением рассвета, увидев свежие следы, он не­сколько успокоился, но и тут сомнения его развеялись не до конца: по шартрской дороге, имевшей, как мы уже сказали, свои преимущества, проехала не одна, а несколько карет в со­провождении всадников.
Впрочем, вместе с туманом опасения его улетучились: на расстоянии примерно в одно лье он явственно увидел заветный экипаж и тех людей, которые его окружали.
Анри уже довольно продолжительное время шел пешком, не замечая утренней прохлады, леденившей его полуобнаженную грудь, ибо всем своим существом стремился к заветной цели.
Почуяв врага, он, словно породистая гончая, ринулся по следу. Он увидел ту, что составляла жизнь его, надежду и ве­ру, – и силы вернулись к нему.
В карете же, эскортируемой сообщниками принца, донья Крус в этот самый момент шептала на ухо Авроре:
– Видишь, солнце встает… Лагардер видит его, как и ты, и говорит себе, что восход озарит небо всего лишь несколько раз – и он спасет нас!
– Несколько раз! – ответила мадемуазель де Невер. – Это так много. Нет, если бы Анри был жив, никто не похитил бы ту, что через час должна была стать его женой.
Она склонила голову на грудь и снова заплакала. Ибо бы­вают моменты такого отчаяния, когда самые сильные натуры теряют веру в будущее.
Она молила небеса о позволении соединиться узами брака с женихом, прежде чем он взойдет на эшафот. Она надеялась, что это утешение будет ей даровано. Если бы пролилась кровь Лагардера, то несколько капель брызнуло бы и на ее подвенеч­ное платье, и она могла бы, получив святую реликвию, осыпать ее каждый день поцелуями,