его. Но я не нуждаюсь в ваших деньгах, и оно отправится вместе с вами в воды Гава. Больше никто не запачкает им своих рук, потому что ваше тело никогда не найдут!
Его слова заставили Гонзага содрогнуться.
Он почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом. Невидимый противник был неумолим, его ненависть не имела границ… Принц многое бы отдал, чтобы услышать имя этого человека.
И вдруг ему показалось, что он догадался.
– Господи, разве я не знаю, кто столь страстно ненавидит меня? – прошептал он.
– Вы говорите о Лагардере, не так ли?
Филипп Мантуанский взревел, словно тигр, готовый бро­ситься на добычу:
– Да, о нем, о человеке, который частенько переодевается горбуном. Я говорю о вас, господин Лагардер! Удивительно, что вы сумели отыскать меня здесь. Но вы слишком самонаде­янны, раз даже не захватили с собой свою шпагу. Такая игра мне нравится. Бретер без жала не так уж и страшен.
Слова принца были встречены звонким смехом.
– Вы ошибаетесь, сударь, – отвечал Лаго. – Я не Ла­гардер, я никогда не видел его… Мало того: он, подобно вам, тоже не знает меня… Судя по вашим словам, вы уже давно ненавидите его, моя же ненависть к вам родилась только вчера. Как вы смели столь грубо обходиться с двумя девушками?
– Неужели вы решили взять на себя роль защитника ма­демуазель де Невер и ее приятельницы.
– Вот вы все и поняли, сударь…
– Отлично! Тогда давайте сразимся при свете дня… Мне доставит большое удовольствие посмотреть на вас, и, даже если вы окажетесь далеко не Аполлоном, я охотно отдам вам в же­ны одну из девиц.
В Париже столь наглая насмешка непременно разъярила бы любого противника, но здесь она не произвела никакого впечат­ления.
Пропустив иронию Гонзага мимо ушей, баск холодно отве­тил:
– Тот, кто убивает исподтишка, тот, чья душа черна как ночь, должен умирать в темноте. Мы стоим в пяти шагах от пропасти, чью глубину еще никто никогда не измерял. Вам предстоит узнать, ведет ли этот путь прямиком в ад…
В ту же минуту мускулистая, словно отлитая из железа ру­ка сжала запястье Гонзага.
– Защищайтесь, – крикнул Лаго, обхватив принца и приподнимая его над землей.
Филипп Мантуанский издал отчаянный вопль. Однако инс­тинкт самосохранения мгновенно возобладал над страхом: принц извернулся и выскользнул из сдавивших его стальных объятий.
В кромешной тьме завязалась борьба не на жизнь, а на смерть.
Они крепко сжимали друг друга, их руки сдавливали тела, заставляя противников хрипеть от боли, их ноги, сплетаясь с ногами врага, стремились лишить его опоры. Рев ярости и отчаяния заглушал рокот подземных вод.
Гонзага понимал, что пощады ему ждать не приходится, и отчаяние удваивало его силы.
Сцепившись в гибельном объятии, мужчины, тяжело дыша, покатились по земле; каждый из них, чувствуя под лопатками холод почвы, мысленно прощался с жизнью. Даже при свете солнца подобный поединок являл бы собой жуткое зрелище, здесь же он казался кошмаром, порожденным вечно темными недрами подземелья.
Антонио и Гонзага боролись на самом краю пропасти,