Капестан! – грозно проговорил он. – Да, монсеньор. Но будьте поосторожнее. Это уже не фарс, как у комедиантов на праздниках господина Кончини. Вы сочиняете трагедии, монсеньор. Одно оскорбительное слово – и я стану вашим соавтором: моя шпага будет пером, а писать мы будем кровью!
Губы епископа задрожали. Он протянул к шевалье руки, словно палач, собирающийся схватить приговоренного… Внезапно Ришелье кинулся к столу, где находился колокольчик и молоток. Но Капестан был начеку. В мгновение ока он оказался между столом и Ришелье.
– Монсеньор, – холодно произнес шевалье, – вы хотите заставить меня убить вас?
Епископ бросил на молодого человека взгляд, полный жгучей ненависти.
– Неужели вы осмелитесь поднять руку на министра владыки земного и слугу Владыки Небесного? – прохрипел он.
– Да! – вскричал Капестан. – Я не побоялся бы напасть на вас, даже если бы вы сидели на троне!
И Капестан протянул руку – так же, как минуту назад это сделал его противник. Но, в отличие от Ришелье, рука шевалье не дрогнула, а решительно опустилась на плечо епископа! И под тяжестью этой руки Ришелье согнулся. То, что увидел в этот миг епископ, отбило у него всякую охоту сопротивляться. Лицо Капестана стало белым, как алебастр, и священнику показалось, что вокруг головы шевалье вспыхнул сияющий нимб.
– Монсеньор, – глухо проговорил Капестан, – вы являетесь символом всего того, что издавна почитает человечество. Вы – олицетворение земной и небесной власти. Париж трепещет под вашим взглядом. Говорят, что король считает вас железным столпом, нерушимой опорой монархии. Я же, сударь, ничего особенного из себя не представляю. Кем я буду завтра? Возможно, заключенным… Да, это вероятнее всего. А что ждет вас, сударь? Скоро вы окажетесь гораздо ближе к трону, чем сам господин д'Анкр! А это означает, что вы станете всемогущим. Вы будете править Францией. Однако сейчас вы в моих руках. Одно движение – и вы, всесильный властелин, обратитесь в прах. И никто меня не остановит! – воскликнул Капестан, выхватывая свой кинжал. – Прежде чем вы успеете крикнуть, вы уже будете лежать на полу, у моих ног. – С этими словами шевалье приставил острие кинжала к горлу епископа. – Но я не хочу этого делать. Предлагаю вам соглашение: я оставляю вас в живых, а вы отдаете мне Марион Делорм.
Капестан отступил на шаг. Он рисковал: ведь теперь Ришелье мог позвать на помощь. Но епископ не сделал этого. Он был так бледен, словно в его комнату вошла сама смерть. Однако в эту минуту Ришелье думал не о смерти. И даже упоминание имени Марион не заставило его вздрогнуть. Сердце Ришелье терзала страшная мука. И причиной этой муки была уязвленная гордость… Сейчас он походил на тигра, попавшего в ловушку. Епископ с ненавистью смотрел на Капестана.
«Я побежден! – думал потрясенный Ришелье. – И кем? Этим мальчишкой!»
По щекам епископа медленно скатились две крупные слезы. Может быть, Ришелье плакал первый раз в жизни. Боль, горе, страх – ничто не могло заставить его плакать. Это оказалось по силам только